(Λυγος, ratio). ≈ Кроме значения Р. как особого вида мыслительной деятельности по соотношению с рассудком (см. Рассудок≈разум), под Р. в более широком смысле понимается существенная для человека, как такого, способность мыслить всеобщее в отличие от непосредственно данных единичных фактов, какими исключительно занято мышление прочих животных. Такая способность отвлечения и обобщения, очевидно, включает в себя и рассудок, в силу чего в некоторых языках, напр. французском, коренного различия между Р. и рассудком вовсе не полагается (raison ≈ raisonnement) Действие Р., как мышление всеобщего, теснейшим образом связано с человеческой речью, закрепляющей одним словесным значком неопределенное множество действительных и возможных (прошедших, настоящих и будущих) явлений подобных или однородных между собой. Если брать слово в его целости, нераздельно с тем, что им выражается или изрекается, то должно признать, что в слове и словах дана действительная сущность разумного мышления (греч. λογος ≈ слово = Р.), из которой рассудочный анализ выделяет его различные формы, элементы и законы (см. Философия). В древней философии после того, как Аристотель (определивший Божество как самомышление ≈ τής νοήσεως νοήσις) и стоики (учившие о мировом Р.) признали за разумным мышлением абсолютную ценность, скептическая реакция разрешилась в неоплатонизме, ставившем Р. и умственную деятельность на второй план и признававшем высшее значение со стороны объективной ≈ за сверхразумным Благом или безразличным Единством, а со стороны субъекта ≈ за умоисступленным восторгом (έχστασις). Более определенное и умеренное выражение такая точка зрения получила в общепризнанном средневековом различении между Р. как светом естественным (lux naturae) и высшим божественным, или благодатным, просвещением (illummatio divina s. lux gratiae). Когда это различение переходит в прямое и враждебное противоположение (как это бывало и в средние века, и в раннем лютеранстве, и во многих позднейших сектах), оно становится логически нелепым, потому что божественное просвещение для принимающих его дано в действительных душевных состояниях, наполняющих сознание определенным содержанием, тогда как Р. (вопреки Гегелю) не есть источник действительного содержания для нашего мышления, а дает лишь общую форму для всякого возможного содержания, какова бы ни была его существенная ценность. Поэтому противополагать высшее просвещение Р., как чему-то ложному, так же бессмысленно, как противополагать высший сорт вина сосуду вообще. Столь же неосновательно противоположение, делаемое в новой философии между Р. и естественным опытом, или эмпирией. Оно имело бы смысл лишь при отождествлении Р. с панлогизмом Гегеля (см.), утверждавшего, что наше разумное мышление создает из самого себя, т. е. из себя как формы, все свое содержание. Но так как это учение, единственное по смелости замысла и по остроумию исполнения, в принципе неверно, так как наш Р. получает свое содержание из опыта, то прямого противоположения между ними не может быть допущено. Еще менее логично обратное стремление ≈ выводить самый Р. или самую идею всеобщности из единичных фактов опыта (см. Эмпиризм). О Р. в других отношениях см. Рационализм и Философия. Вл. С.